Его отец Семен Алексеевич участвовал в Октябрьской революции, строчил с тачанки из пулемета в боях за советскую власть. А пулеметный взвод на тачанках тогда наводил на противника не меньший ужас, чем «катюши» на фашистов в Великую Отечественную войну. Но боевые заслуги не спасли его от волны репрессий. Первый раз Семена Юхновича арестовали в 1933-м году. По стандартному обвинению «враг народа» его отправили в тюрьму, а через шесть или семь месяцев – по этапу в город Котлас Архангельской области.

В слободе Бушанской на Винниччине у него осталась жена Антонина с тремя детьми мал мала меньше. Старший Ваня родился в 1927-м году, Петя – в 1928-м и Володя – в 1932-м.

Антонину Федоровну вызвали на погранзаставу и сказали, что ей как жене врага жить в пограничной зоне «не можна». Если не хочет, чтобы выслали по этапу, пусть уезжает к мужу добровольно. Поплакав, мать решила оставить младшего с бабушкой, а сама с двумя сыновьями и нехитрыми пожитками отправилась в дальнюю дорогу. Поезд до Котласа шел несколько суток, с долгими стоянками, поисками кипятка на станциях, страхом отстать и потерять ребятишек. Но пронесло, добрались более-менее благополучно.

Как рассказывает Иван Семенович, в Котласе отец жил с семьей, работал, а раз в месяц ходил отмечаться в органах по контролю за ссыльными. Детей воспитывал в строгости. Семилетнему Ване пора было идти в первый класс, а он, росший в глухой украинской слободке, по-русски, как говорится, ни «бэ», ни «мэ». Отец заставлял учить русский язык и «прибил» охоту к чтению, в буквальном смысле слова, с помощью узенького ремешка, хорошо прилипавшего к телу. Родители тогда не очень церемонились с потомками и, кстати, добивались неплохих результатов. В частности, Ваня в школе учился на «отлично». Чем в конце учебного года вызвал замешательство в педколлективе. Отличников полагалось поощрять бюстом Ленина и книжкой о детских годах Ильича, а как можно вручать такую награду сыну врага народа? Остановились на компромиссном варианте: дали «Приключения Тома Сойера» и бюстик Пушкина.

Если по учебе вопросов к Ване не было, то по поведению его отметки выше «посредственно» долго не поднимались. Местные мальчишки приняли чужака в штыки, встречали и провожали обидными кличками «высланный», «выс…анный». Мальчик бросался в драку. Бил он, больше били его, но виноватым всегда считали Юхновича-младшего. «Яблочко от яблоньки недалеко падает», – возмущались учителя, в очередной раз вызывая родителей в школу.

Помогли Ване его новые друзья-одноклассники, имена которых он запомнил на всю жизнь: Венька Кузнецов и Колька Стрекаловский. Они видели, кто и как провоцирует драки, и посоветовали: «Ты не отбивайся, а сразу зови нас. Мы тебя в обиду не дадим». При такой поддержке нападения и дразнилки скоро прекратились. «Думаю, у детей чувство справедливости и солидарности выше, чем у взрослых», – говорит Иван Семенович, вспоминая события той далекой поры.

Зимой морозы в Котласе доходили до 50-ти градусов. Не приспособленные к такому суровому климату, ссыльные мерзли, болели и умирали. Маленький Ваня простудил уши и едва не оглох. Его отвели к врачу Обухову, также из высланных. Разобрав слово «операция», мальчик удрал из приемной: «Не дам рубать кости!». Его поймали, необходимые процедуры сделали, слух восстановили, но не полностью. А его братика Петю так и не спасли. Он заболел менингитом, месяц пролежал без памяти и умер, не приходя в сознание.

Трехлетний срок высылки отца подошел к концу. Казалось, уже позади все испытания, унижения, недоразумения. На октябрьские праздники в 1937-м году Юхновичи собрали гостей. Один из них спросил: «Вот скажи, Семен, за что тебя советская власть так пожевала?». Ответ отца Ваня запомнил слово в слово: «Я советскую власть не виню. Это враги виноваты. Но справедливость восторжествует».

Его святую веру разделяли не все. Друг предложил вместе с семьями уехать в Узбекистан. Предупреждал, что иначе не избежать «ежовых рукавиц» - это выражение приобрело новый зловещий смысл с тех пор, как НКВД возглавил нарком Ежов. Говорил, что политических, отбывших наказание, забирали снова, без суда и следствия давали вдвое большие сроки и отправляли в лагеря. Или расстреливали.

Верить в эти слухи Семен Юхнович не хотел. Он не знал за собой вины, все случившееся с ним считал чудовищной ошибкой и отказывался признавать вероятность того, что его могут снова арестовать. Друг не смог его переубедить. Выбрался с семьей в Самарканд и остался жив. А за Семеном темной ночью в начале 1938 года приехал «воронок».

Ваню разбудили громкие голоса. Он увидел мать с лампой в руках, отца в повязках – его давно мучила флегмона на груди, – и две мужские фигуры в серых плащах.

– Куда вы его забираете? – плакала мать. – У него же нарыв!

– Ничего, там вылечат, – отозвался один из мужчин. – Быстрее собирайся, машина ждет.

Заметив испуганного сынишку, отец подозвал его, дал три рубля и сказал:

– Купишь себе мороженое, а сдачу матери отдай.

– Пусть на все деньги мороженого возьмет. Может, когда-нибудь тебя, дурака, вспомнит, – бросил с порога разговорчивый службист.

После повторного ареста мужа Антонина Федоровна пыталась выяснить, в чем же его обвиняют. Ей показали бумагу с «воззванием» против советской власти, якобы им написанную. А в ответ на ее замечание, что у мужа совсем другой почерк, заявили, что на листке «его следы». 

Семену Юхновичу дали десять лет лагерей. Из Котласа его увезли в Кировскую область. Совсем как у Высоцкого, в его обжигающей «Баньке по-белому»:
 

Герой Высоцкого выжил и еще смог похлестать березовым веничком «по наследию мрачных времен». А Иван Семенович в ту жуткую ночь видел своего отца последний раз. В 1947-м году матери сообщили, что его задавило поездом. На просьбу выслать свидетельство о смерти ответа не последовало.

Можно только представить, чего стоило одинокой женщине с клеймом «жена врага народа» выжить самой, сохранить и поставить на ноги двоих детей. Только в 1961-м году Антонина Федоровна случайно, на базаре, услышала, что после смерти Сталина было создано бюро по реабилитации невинно осужденных лиц. Отправила запрос и получила подтверждение, что судимость с Семена Юхновича снята. Матери подсказали, что она может оформить пенсию по утере кормильца. Но для этого нужно свидетельство о его смерти, а кадровики железной дороги слали отписки, что, дескать, документы не сохранились. Тогда Иван Семенович написал письмо в комитет госбезопасности. Высказал все, что на душе накипело. В селе и павшую корову записывают в книги учета, прежде чем на скотомогильник отвезти. А тут человек погиб – и никаких документов? Что же это за государство рабочих и крестьян?!

До войны за такое письмо Ивана самого отправили бы в места не столь отдаленные. Но в хрущевскую оттепель реакция была уже иной. Буквально через неделю по почте пришли все необходимые документы.

Ивана Семеновича призвали в армию в 1944-м году. На фронт не попал, война кончилась, но демобилизовался только в 1951-м году. Женился, поколесил с семьей по бывшему Союзу в поисках лучшей доли. Осели в Краматорске. В трудовой книжке Юхновича всего две записи – СКМЗ и КЗТС. У него два сына, внуки, правнуки, уютная квартира.

Вроде бы, все хорошо. Но порой горькие воспоминания налетают и бередят душу. За что, почему? Кому нужно было опорочить и погубить честного человека,  обречь на муки и унижения его семью, убить его маленького сына, не дать родиться другим сыновьям и дочерям? Ответа на эти вопросы Иван Юхнович не находит до сих пор.